Cultural Parent and life script: specifics of working with traditional values in clients from Central Asia

Full Text

Теоретическую основу данной работы составляют: концепция Культурального Родителя П. Дрего, описавшей его как структуру Родительского эго-состояния, содержащую групповые ценности и предписания [4]; понимание жизненного сценария Э. Берна как бессознательного плана, формирующегося в детстве [1]; механизм его культуральной передачи, описанный Дж. и Т. Уайтами через понятие культурального сценария [10]; модель сценарной системы Р. Эрскина и М. Залцман, показывающая, как сценарные убеждения поддерживаются через поведение, телесные реакции, подкрепляющий опыт и подавленные реляционные потребности [6]. В контексте Центральной Азии это означает, что отказ от сценарных паттернов воспринимается клиентом не как обретение свободы, а как угроза разрыва жизненно важной связи с родом. Дж. Джеймс поставил вопрос о применимости ТА в незападных контекстах [8], однако механизмы работы с коллективистскими посланиями без их обесценивания остаются малоизученными. Исследовательский вопрос данной работы: каков критерий различения сценарного и ресурсного полюсов одной и той же культуральной ценности и каким может быть терапевтический алгоритм, позволяющий клиенту обрести автономию без разрыва с культурой?

Методы

Дизайн работы представляет собой качественное описательное исследование, реализованное в формате анализа множественных случаев. Выборка клинического материала включает 27 случаев из частной практики автора (клиенты из Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана; возраст: 22–54 года; период: 2021–2025 гг.), отобранных по критерию наличия внутриличностного конфликта между культуральными предписаниями и индивидуальной автономией. Дополнительный контекст обеспечивается данными анонимного онлайн-опроса (N = 83; Google Forms; возраст: 20–55 лет; 88 % женщин, 12 % мужчин) и анализом динамики поисковых запросов (Google Trends, Yandex Wordstat; 2023–2024 гг.), использованных как дополнительный индикатор общественного интереса к культурально обусловленным психологическим темам. Все клинические данные анонимны, клиенты дали информированное согласие на использование материала в исследовательских целях. Инструментарий исследования включает методы классического и современного транзактного анализа: структурный анализ эго-состояний с опорой на модель Культурального Родителя [4], сценарный анализ в рамках модели сценарной системы [6], а также анализ сценарных посланий. Процедура анализа данных включала тематическое кодирование протоколов терапевтических сессий для выявления повторяющихся сценарных конфигураций и сравнительный анализ субъективного опыта клиентов с данными онлайн-опроса, что позволило верифицировать выделенные конфигурации как типичные для исследуемого региона.

Результаты

Западная психология центрирована на индивидуации. В культуре Центральной Азии идентичность строится через сопричастность. Концепция жеті ата (в переводе с казахского — «семь колен рода») определяет субъекта не через вопрос «Кто я?», а через вопрос «Чей я?». Коллективистская ориентация психики исторически представляет собой эволюционно обусловленную стратегию кочевого уклада, где выживание зависело от сплоченности группы. Для такого клиента призыв к сепарации воспринимается из Детского эго-состояния как угроза изгнания и потери принадлежности [10], что эквивалентно психологическому сиротству.

Анализ опроса (N = 83) подтверждает, что субъект выбора часто не отделен от семейной системы. Типичные вопросы «Как нам наладить отношения в семье?», «Как найти баланс между работой и ожиданиями родных?» указывают на то, что Взрослое эго-состояние клиента функционирует в рамках лояльности Культуральному Родителю. В представленных ответах не обнаружено формулировок, прямо выражающих запрос на индивидуальную автономию: собственные желания блокируются архаичным чувством «уят» (социальный стыд). Субъект выбора переживается не как «я», а как «мы» или «семья» — это культуральная контаминация Взрослого эго-состояния Родительским эго-состоянием.

Маццетти [9] показывает, что культуральный сценарий особенно устойчив, поскольку постоянно подкрепляется всей социальной средой: семьей, нормами, ожиданиями окружения. Это делает его диагностику более сложной, чем диагностику индивидуального сценария: терапевт может разделять те же культурные предубеждения, что и клиент, либо, напротив, обесценивать их из позиции собственной культурной рамки. Маццетти предупреждает о двойном риске: продвижение прямой адаптации к доминирующему паттерну или провоцирование бунта — ни одна из этих крайностей не является автономией.

В практике автора зафиксирован случай, когда терапевт интерпретировал ношение хиджаба следующим образом: «Ты завернулась в платок от своих проблем». Транзакция была воспринята клиентом как обесценивание его ценности и идентичности мусульманки, что привело к разрыву контакта. Многие клиенты и так идут в терапию, преодолевая стыд и страх выбора себя как индивидуальной личности. В коллективистском контексте терапевт, атакующий Культурального Родителя напрямую, проигрывает ему в силе влияния и теряет клиента прежде, чем успевает установить терапевтический альянс.

Центральным результатом данной работы является разграничение двух функций одного и того же культурального конструкта. Культуральный сценарий использует культуральные предписания как инструмент внешнего контроля, блокируя автономию личности через страх стыда или социального изгнания. Культуральный ресурс — это те же ценности, функционирующие как источник экзистенциального смысла и опоры при сохранении права на осознанный выбор. Различие между этими двумя формами определяется не содержанием культуральных ценностей, а способом их функционирования в структуре эго-состояний. Критерий их различения связан со степенью свободы Взрослого эго-состояния и его способностью тестировать реальность «здесь-и-сейчас» вопреки архаическим ограничениям. Ключевой вопрос заключается в следующем: может ли клиент выбрать иначе, не разрушая собственную целостность?

Описанный клинический материал может быть интерпретирован как иллюстрация проявления физиса при преодолении культурального сценария. Клиентка находилась в терапии на протяжении пяти лет. Первоначальный запрос был сфокусирован на сохранении брака (в браке 11 лет, родила 5 детей) и соответствовал культуральной норме. В процессе работы проявился выраженный внутриличностный конфликт. С одной стороны, она уже не хотела оставаться в этих отношениях: по ее словам, в браке не было близости, контакта, а семью она обеспечивала сама. То есть, будучи замужем, она не могла опереться на мужа. И вследствие систематического психологического и физического истощения она все больше и больше думала о разводе, при этом делая попытки сохранить брак. Ее представление о норме жизни в браке было контаминировано предписанием Культурального Родителя: «Ценность женщины определяется наличием брака». Этот интроект поддерживался архаическим страхом социальной изоляции и феноменом «уят». В данном контексте культуральное предписание функционировало как давление, блокирующее возможность ее выбора.

Был и трансгенерационный паттерн: мать клиентки на протяжении всей жизни сохраняла брак, несмотря на отсутствие уважения со стороны партнера и его измены; бабушка находилась в полигамном союзе, где личные потребности игнорировались ради сохранения статуса семьи.

Терапевтический процесс был направлен на укрепление Взрослого эго-состояния и поддержку проявления внутреннего стремления личности к росту и автономии [1]. После официального развода клиентка описала свое состояние следующим образом: «Как будто рассеялся туман в голове и исчезла тяжесть, которую я несла столько лет». Полученное разрешение на автономию не разрушило ее идентичность, а позволило переосмыслить собственную роль матери и женщины в культуральном контексте: от позиции жертвенности ради статуса к позиции ответственного и автономного субъекта.

Данный клинический пример демонстрирует, что культуральное предписание может функционировать как сценарное до тех пор, пока Взрослое эго-состояние клиента не получает достаточной степени свободы для тестирования реальности и принятия автономного решения.

Если следование культуральному предписанию сопровождается переживанием сопричастности и свободного выбора, оно начинает функционировать как ресурс. Предложенный критерий позволяет сместить фокус анализа с содержания культуральных ценностей (этика, мораль, традиции) на способ функционирования эго-состояний.

Уайты [10], анализируя феномен культурального сценария, отмечали, что поведенческие паттерны, сформированные в определенных исторических условиях, первоначально выполняют адаптивную функцию и обеспечивают выживание индивида и группы. Однако при изменении культурной среды те же сценарные предписания могут утрачивать свою адаптивность и становиться источником психологического отчуждения личности от собственных потребностей. Как отмечают авторы, поведение, которое ранее поддерживалось культурой и обеспечивало получение социальных «поглаживаний», в изменившихся условиях может препятствовать адаптации и ограничивать жизненные выборы индивида.

Клинический материал Центральной Азии демонстрирует более сложную динамику. Один и тот же ценностный феномен — «сабыр» (терпение) или «уят» (стыд) — может функционировать одновременно и как ограничение, и как ресурс. Это не последовательные исторические стадии, а два полюса, сосуществующие в едином континууме.

Данная позиция не опровергает модель Уайтов, а представляет ее расширение для коллективистского культурного контекста. В таких культурах ценностные предписания не обязательно утрачивают свою функцию со временем, напротив, они могут сохранять двойственную структурную роль, одновременно поддерживая социальную интеграцию и ограничивая индивидуальную автономию. Следовательно, различие между сценарным и ресурсным функционированием культуральных ценностей определяется не столько исторической эволюцией норм, сколько внутренней динамикой психологических процессов, через которые эти нормы переживаются и интерпретируются субъектом.

Эта динамика может быть объяснена через концепцию физиса. В сценарной диаграмме Э. Берна стремление личности представлено в виде «стрелы стремления», поднимающейся из глубин Детского эго-состояния, проходящей через Взрослое и Родительское эго-состояния и выходящей за пределы сценарной матрицы [1]. В данном контексте физис понимается как внутренняя сила роста и развития. Это, как писал Берн, «сила роста природы, которая заставляет организмы эволюционировать в более высокие формы: эмбрионы — развиваться во взрослых, больных людей — выздоравливать, а здоровых людей — стремиться к своим идеалам». Развивая эту идею, П. Кларксон [2] рассматривает физис как универсальную творческую и исцеляющую силу, действующую в индивидуальной и коллективной психике. В ее интерпретации физис сосуществует со сценарием и может трансформировать его ограничения, обеспечивая возможность автономного развития личности даже в условиях сильного культурального давления.

Таким образом, в предлагаемой модели сценарный и ресурсный полюса культуральных ценностей (например, феномен «уят») могут рассматриваться как различные формы проявления физиса внутри одного культурального конструкта. В сценарном варианте культуральное предписание подавляет движение физиса и функционирует как механизм социального контроля. В ресурсном варианте те же ценности становятся культурной формой его выражения, поддерживающей чувство принадлежности и жизненного смысла при сохранении автономии выбора.

Ф. Инглиш [5] указывает: базовые паттерны стыда интернализируются на уровне P1 — Родителя в Детском эго-состоянии. Феномен «уят» сопровождается соматической реакцией: замиранием, покраснением, напряжением, потерей речи. Будучи зафиксированным как архаический механизм безопасности, «уят» не поддается коррекции через рациональное понимание, и работа с культуральным сценарием такой глубины требует перерешения на всех уровнях эго-состояний [7].

Данный механизм удерживает человека в рамках семейных ожиданий ради гомеостаза системы. Воспринимая «уят» как часть своего характера, а не как принуждение, клиент теряет контакт с подлинными потребностями и собственной силой роста.

В регионе феномен «уят» функционирует как инстанция Культурального Родителя, фокус которого направлен не столько внутрь, сколько вовне, в сторону социального одобрения (каз. ел не дейді — «что скажут люди»). Данный феномен многослоен: он одновременно включает скромность, честь и репутацию рода, а также социальную чувствительность, когда человек бессознательно сканирует ожидания группы и подстраивает поведение под этот неосознаваемый сигнал. Есть множество пословиц, сказок, связанных со стыдом; одна из них в переводе означает: «Стыд сильнее смерти». На архаическом уровне психики социальное изгнание может переживаться как угроза жизни, сформированная в условиях, где принадлежность к роду буквально определяла выживание. Это объясняет то, почему клиент может саботировать автономию, личные потребности и собственный успех.

Терапевтическая задача состоит в трансформации функции «уята» в категорию феноменов намыс/кұрмет (честь и достоинство), то есть в перераспределении психической энергии культурального сценария в ресурсный полюс Взрослого эго-состояния.

На уровне P1 — это работа с архаическим запретом через Разрешение, источником которого выступает фигура, превосходящая по авторитету интроецированных родителей. На уровне P2 — трансформация функции Культурального Родителя: культуральные предписания перестают действовать как механизм самоподавления и начинают функционировать как внутренний этический ориентир, поддерживающий автономию и сохранение жизни.

В культуральном контексте региона есть еще один сильный феномен — «сабыр» (терпение), который выполняет важную функцию поведенческой регуляции. Клинический анализ позволяет выделить два полюса этого феномена:

1. «Сабыр» как ресурс: человек понимает смысл этого проявления, так как осознает его временные и психологические границы. Он способен ответить на вопросы «Ради чего я это выдерживаю?» и «Где предел моему терпению?», при этом остается автором своего решения.
2. «Сабыр» как сценарий: проявляется через автоматическое воспроизведение послания «терпи», при котором альтернативное поведение психологически недоступно. Такое предписание Культурального Родителя блокирует развитие и автономию личности. Например, свекровь, подвергавшаяся в молодости критике и обесцениванию, неосознанно воспроизводит эту же модель во взаимодействии со своей молодой снохой.

Особую сложность представляет эмоциональное насилие, легитимизированное культуральной средой. Женщине говорят: «Муж не пьет, не бьет, работает — чего тебе не хватает?» Происходит двойная контаминация: захватывается функция Взрослого эго-состояния, и клиент перестает доверять собственному восприятию. Терапевтическая задача — признание внутреннего опыта клиента, что позволяет перевести «сабыр» из режима выживания в осознанный выбор. При наличии физического насилия позиция терапевта требует особой осторожности: клиент с недостаточной опорой на Взрослое эго-состояние после прямой конфронтации может подвергнуть себя большей опасности. Поэтому работа ведется поэтапно: сначала укрепление Взрослого эго-состояния и обеспечение безопасности, затем дифференциация сценарного и ресурсного слоев.

Проявления «сабыра» варьируются в континууме между полюсами и зависят от контекста и степени устойчивости Взрослого эго-состояния клиента. Этот принцип различения культурального сценария и культурального ресурса был использован при анализе клинического материала, что позволило выделить четыре типичных сценарных конфигурации Культурального Родителя (таблица 1).

Таблица 1. Конфигурации Культурального Родителя в Центральной Азии

Клинический материал показывает, что «уят» и «сабыр» нередко действуют совместно, образуя единую сценарную конфигурацию. Следующий случай иллюстрирует, как оба феномена проявляются одновременно и как предложенный критерий реализуется в терапевтическом процессе.

Клиентка в 21 год вышла замуж и, как положено в традиции, переехала в дом семьи мужа. На протяжении восьми лет она демонстрировала адаптивное поведение в отношении свекрови, избегала конфликтов, не выстраивала границ. Муж не мог противостоять матери, оставаясь в симбиотической связи с ней. Они хотели детей, но беременность не наступала; медицинских показаний, указывающих на бесплодие, у обоих супругов не было. Запрос в терапию был следующим: «Хочу исследовать причины, по которым не могу забеременеть». В ходе терапии выяснилось, что мать клиентки прожила со свекровью 42 года, а сестра так же жила в расширенной семье мужа. На аналитическом уровне можно сказать, что Культуральный Родитель блокировал ее автономию через феномены «уят» и «сабыр».

Терапевтический процесс (2,5 года) включал следующие этапы:

1. Признание внутреннего опыта: валидация переживаний клиентки, которые она сама систематически обесценивала; удовлетворение потребности в отношениях [6].
2. Дифференциация: отделение ее ценностей (забота о семье, уважение к старшим) от сценарного страха и стыда.

Телесные маркеры были диагностичны: тело сжималось при разговоре о свекрови. Клиентка осознала, что ее терпение (сценарий «сабыр») — не ее выбор, а семейный паттерн. Впервые в отношениях с мужем произошло контрактирование условий проживания. Это далось непросто, но супруги смогли договориться и между собой, и со свекровью, а также приняли решение о переезде в отдельное жилье. Показательно, что раньше клиентка не могла разговаривать со свекровью: у нее тряслись руки и дрожал голос, дыхание становилось прерывистым. Только через год терапии клиентка смогла проявить решимость, ее отношение к ситуации изменилось, и «уят», ранее функционировавший как сценарное давление, начал трансформироваться в ответственность за собственную жизнь. Через полгода после того, как она с мужем съехала в отдельное жилье, наступила беременность.

Данный случай можно рассматривать как иллюстрацию действия физиса [1; 2]: тело, ранее находившееся в условиях выраженного сценарного напряжения, откликнулось на изменение внутренней позиции и ослабление давления Культурального Родителя. Культуральная ценность не была разрушена, она трансформировалась из механизма контроля в ресурс автономного развития. Для клиентки было важно остаться уважаемой в роду, сохранив связь с семейной системой.

Ресурсный слой каждой конфигурации представляет собой здоровое ядро культуральной идентичности клиента, являющееся источником силы и смысла, а не страха или стыда. Терапевтическая задача состоит не в конфронтации этим ценностям, поскольку они являются неотъемлемой частью самости клиента, а в их признании в качестве фундамента. На этой опоре клиент выстраивает личную автономию, не предавая свои корни, а через интеграцию культурных смыслов обретает право быть аутентичным, оставаясь внутри своего культурного кода.

Во всех четырех описанных конфигурациях культуральные запреты переживаются клиентом не просто как социальное давление — они интернализированы как высший авторитет. Именно поэтому Взрослое эго-состояние нередко оказывается недостаточным для принятия автономного решения, так как запрет держится на архаическом страхе из P1. В такой ситуации терапевтически значимым становится разрешение от фигуры, которая в иерархии внутренних авторитетов стоит выше культурального родительского интроекта.

Берн приводил формулу: «Мы лечим их, а Бог исцеляет» [1], подчеркивая, что терапевт создает условия для изменений, тогда как исцеление связано с физисом. П. Кларксон [2] расширила это понимание, показав, что физис допускает духовное измерение терапевтического опыта, не привязанное к конкретной религиозной традиции. Это открывает вопрос об иерархии внутренних авторитетов. Для ребенка родитель — фигура абсолютного авторитета, чьи запреты невозможно нарушить без угрозы утраты любви и безопасности. Разрешение на автономию работает лишь тогда, когда оно исходит от фигуры, превосходящей по авторитету интроецированных родителей [1; 3].

В клинической практике региона духовная инстанция нередко выступает источником Разрешения [3] на автономию там, где Культуральный Родитель такого Разрешения дать не способен. Конкретный механизм этого процесса раскрывается далее в описании алгоритма лояльной сепарации.

Однако эффективное использование духовного ресурса в терапии возможно лишь при условии, что сам терапевт осознает собственные культуральные и религиозные интроекты эго-состояния Родителя. Иначе то, что является ресурсом для клиента, становится зоной слепого пятна для терапевта.

Работа с культуральными сценариями требует от терапевта высокой степени осознанности собственных интроектов Культурального Родителя. Дж. Джеймс [8] обращает внимание на специфическое положение терапевта из незападной культуры, получившего образование в западной парадигме: возвращаясь в свое сообщество, он может оказаться между двумя полюсами — воспроизведением сценарных посланий из позиции сверхлояльности традиции и предложением радикальной сепарации, игнорирующей риск утраты принадлежности.

Дополнительную сложность создают религиозные интроекты терапевта. Духовность, выступающая ресурсом для клиента, может становиться источником контаминации Родительского эго-состояния терапевта: культурные нормы начинают оправдываться религиозными аргументами, или, напротив, духовный опыт клиента обесценивается.

Клинические наблюдения позволяют выделить типичные контрпереносные реакции при работе с феноменами «уят» и «сабыр»:

• бессилие — ощущение невозможности помочь клиенту под давлением родовой системы;
• раздражение — реакция «Почему он просто не уйдет?», игнорирующая реальные системные риски;
• оцепенение — бессознательное присоединение к запрету на обсуждение «постыдных» тем;
• отстраненность, оставляющая клиента в изоляции.

Устойчивая позиция Взрослого эго-состояния терапевта позволяет удерживать обе тенденции: признавать ценность традиции и одновременно поддерживать движение к автономии. Практическим ориентиром становятся вопросы: «Моя интервенция отражает реальность клиента или мои ожидания? Готов ли клиент выдержать последствия принятого решения и этого шага?»

В данном контексте терапевт не направляет клиента, но формирует условия, в которых клиент начинает слышать себя, признавать свою силу, способную преодолевать сценарные ограничения.

Терапевтическая цель работы заключается в разрешении дилеммы «или я с родом, или я свободен» через изменение позиции клиента внутри его культуры. Полная сепарация в западном понимании для большинства клиентов исследуемого региона не является ни возможной, ни желанной, поскольку может привести к утрате социальной принадлежности и идентичности. В рамках данной работы предлагается модель лояльной сепарации, которая в процессе практической реализации может быть структурирована в последовательные этапы:

1. Синхронизация. Терапевт входит в культуральное поле клиента с позиции уважения. Прямая конфронтация с Культуральным Родителем на данном этапе нежелательна. Понимание феноменов «сабыр» (терпение), «уят» (стыд), «намыс» (честь) и их использование способствует укреплению терапевтического альянса. Переход к следующему этапу возможен тогда, когда клиент начинает самостоятельно замечать противоречия внутри собственной системы ценностей.
2. Дифференциация. Работа направлена на различение сценарного и ресурсного слоев Культурального Родителя. Работа включает наблюдение за телесными реакциями и исследование образа Культурального Родителя в диалоге эго-состояний. Конфронтация становится уместной при активации Взрослого эго-состояния.
3. Лояльная сепарация. На этом этапе происходит интеграция культуральной идентичности с личной автономией. Клиент формулирует новую позицию: «Я часть своего рода, и я выбираю жить…» Духовный ресурс может выступать источником Разрешения [3]: «Всевышний наделил меня желаниями и потребностями». Итогом становится не разрыв связи с культурой, а изменение позиции внутри нее: клиент сохраняет принадлежность к системе и одновременно обретает доступ к Взрослому эго-состоянию и право на осознанный выбор.

Клиентка, 36 лет, обратилась в терапию после восьми лет физического и эмоционального насилия в браке. Со стороны мужа были регулярные побои, унижения, обесценивание ее как личности. Первоначальный ее запрос был направлен на желание изменить поведение мужа, а не на переосмысление собственной позиции и ответственности за сохранение своей жизни и здоровья. У клиентки регулярно возникали мысли об уходе от мужа; во сне эти фантазии становились ярче: в них она убивала его. Это сопровождалось усилением чувства вины, поддерживаемого контаминацией: «Развод — это позор для семьи», «Бог не одобряет развод». Формирование альянса заняло длительное время, поскольку клиентка изначально проявляла выраженное критическое отношение к психологии. Работа строилась с опорой на ее систему ценностей — религиозную веру, где образ Бога выступал в качестве авторитетной внутренней инстанции. Это позволило клиентке обратиться к Нему, получить и присвоить Разрешение [3]: «Всевышний не желает мне страданий и смерти. Я могу завершить эти отношения, чтобы остаться живой». Автономия была достигнута через ее переосмысление с позиции более высокого духовного авторитета.

Выборка клинических случаев (N = 27) является ограниченной и не может считаться репрезентативной для всего региона. Описанные паттерны охватывают казахскую, кыргызскую и узбекскую культуры, которые, несмотря на похожую концепцию коллективизма, имеют значимые различия. Работа описывает наблюдаемые тенденции, а не единый «центральноазиатский» стандарт.

Культуральный Родитель структурно содержит сценарный и ресурсный полюса одновременно. В этом контексте целью работы со сценарием становится не устранение культуральных интроектов, а их дифференциация. Для теории транзактного анализа данная работа расширяет модель Уайтов, показывая, что в коллективистском контексте культуральная ценность может одновременно выполнять сценарную и ресурсную функции, и предлагает критерий их различения через функционирование Взрослого эго-состояния. Предложенный критерий позволяет работать со сценарием без обесценивания культуры клиента.

Практическая значимость работы заключается в алгоритме лояльной сепарации, где терапевт содействует соединению традиционных ценностей с личной автономией: работа с культуральным стыдом и терпением переводится в плоскость уважения и достоинства личности. Результаты могут быть применены терапевтами, работающими с клиентами из коллективистских культур, где автономия и принадлежность переживаются как взаимоисключающие.

Задача терапевта состоит не в том, чтобы «освободить» клиента от его культуры, а в том, чтобы помочь ему встретиться с ней из позиции Взрослого эго-состояния — с уважением, осознанным выбором и достоинством. Лояльная сепарация представляет собой не компромисс между автономией и принадлежностью, а их интеграцию: клиент остается частью своего рода и одновременно становится автором собственной жизни.

Перспективой дальнейшей работы является расширение выборки, привлечение независимых наблюдателей и разработка практических рекомендаций для терапевтов, работающих с клиентами из традиционных коллективистских культур Центральной Азии.

About the authors

Aya Nurdauletkyzy

Author for correspondence.
Email: aya.psy01@gmail.com
ORCID iD: 0009-0001-0400-4434
ResearcherId: PQW-9437-2026

Trainee for CTA-P (Certified Transactional Analyst in Psychotherapy candidate), Master’s degree in Education (Pedagogical Psychology); private practice; member of the Almaty Transactional Analysis Association and the EATA

References

Supplementary files