«At home he had large maps of Russia, Turkey, and other countries hanging on the walls, which he studied» – Terry Berne’s recollections of his father, Eric Berne

Full Text

Интервью с Терри Берном было подготовлено Итальянской ассоциацией транзактного анализа (Italian Association of Transactional Analysis) в рамках проекта по сохранению истории транзактного анализа. Цель проекта — собрать воспоминания, истории и свидетельства людей, принимавших участие в становлении и развитии транзактного анализа, чтобы сохранить живую память о первых десятилетиях существования этого направления. Беседу провели президент Итальянской ассоциации транзактного анализа Элла Паолилло (Ella Paolillo, TSTA-P) и член совета ассоциации Андреа Сомма (Andrea Somma, CTA-P). Перевод интервью осуществила Лилия Лукьянова, обозреватель журнала «Транзактный Анализ в России».

Терри Берн — писатель, переводчик, журналист. Он пишет статьи о современном искусстве, музыке и кино для различных журналов в Испании и США. Помимо работы в области современного искусства и музыки, он занимается сохранением наследия своего отца — Эрика Берна. Терри принимал участие в подготовке к публикации автобиографической рукописи «Детство в Монреале» (A Montreal Childhood), а также в работе по созданию архива Эрика Берна.

Это интервью стало еще одной возможностью увидеть Эрика Берна глазами человека, который лучше многих знал его вне профессиональной роли. Воспоминания Терри Берна дополняют исторический портрет основателя транзактного анализа деталями, редко попадающими в научные биографии: семейными традициями, дружеским кругом, повседневными привычками, отношением к науке, политике и культуре.

Особую ценность представляют размышления Терри о влиянии политического давления эпохи маккартизма (масштабная антикоммунистическая кампания в США 1940–1950 гг.) на судьбу Эрика Берна. Также он отмечает интерес своего отца не только к науке, но и к культурной составляющей разных стран, в особенности СССР (в интервью авторы называют СССР Россией. — Примеч. авт.). Эти свидетельства позволяют по-новому взглянуть не только на историю транзактного анализа, но и на интеллектуальную атмосферу середины XX века, в которой формировались идеи, впоследствии оказавшие влияние на психотерапию во всем мире.

Справка журнала «ТА в России»

«ДЕТСТВО В МОНРЕАЛЕ»

Единственная автобиографическая книга Эрика Берна впервые переведена и опубликована на русском языке. В ней основатель транзактного анализа рассказывает о своем детстве, семье, жизни в Монреале и первых впечатлениях о профессии врача. Подробнее узнать о русском издании можно на сайте «ТА-КНИГИ».

— Терри, расскажите немного о себе.

— С начала 1980-х годов я живу в Испании. Работаю переводчиком, журналистом и внештатным автором. Пишу об искусстве, музыке и кино для различных изданий Испании и США. Долгое время писал о джазе, классической музыке, а также о так называемой мировой музыке — музыке Африки, Бразилии и Южной Америки. Музыка всегда была одной из главных моих страстей. А совсем недавно, в чем даже немного неловко признаваться, я вышел на пенсию.

— Благодаря публикации книги «Детство в Монреале» многие читатели смогли увидеть Эрика Берна совсем с другой стороны. Каким ребенком вы представляете своего отца? Было ли в рукописи что-то, что удивило вас?

— На самом деле отец очень редко рассказывал о собственном детстве. Почти ничего. Конечно, я знал истории о его родителях. Особенно много он говорил о своем отце — враче, работавшем в Монреале среди семей иммигрантов. Его смерть — тогда отец был еще ребенком — оставила глубокий след в его жизни. В 1967 году, когда мне было двенадцать лет, мы вместе ездили в Монреаль. Он показал мне дом, где прошло его детство, но почти ничего не рассказывал. Тогда это было просто место. Лишь много лет спустя, когда я прочитал рукопись, впоследствии опубликованную как «Детство в Монреале», я впервые по-настоящему познакомился с его ранними годами. Читая книгу уже взрослым человеком, я словно смотрел фильм о жизни собственного отца. Постепенно становилось понятно, какие события сформировали его характер, интерес к людям, наблюдательность и отношение к миру. Это было удивительное открытие.

— В 1956 году Эрик Берн столкнулся с серьезной критикой со стороны психоаналитического сообщества. Вы были тогда совсем ребенком. Помните ли вы рассказы родителей об этом периоде?

— Нет, я был слишком маленьким, чтобы понимать происходящее. Но позже многое стало понятнее. Еще в 1947 году отец опубликовал книгу A Layman’s Guide to Psychiatry¹. Уже тогда он был человеком независимого мышления и глубоко верил в собственные идеи. Когда психоаналитическое сообщество отказало ему в признании, это, конечно, стало ударом. Но, насколько я понимаю, этот отказ не сломил его. Скорее наоборот, он сосредоточился на собственных исследованиях и продолжил писать о том, во что действительно верил: об эго-состояниях, транзакциях, играх и человеческих взаимоотношениях. Я рос буквально в период зарождения этих идей. В кабинете отца постоянно стояла доска, на которой он рисовал схемы эго-состояний и транзакций. Для меня это было настолько привычной частью жизни, что долгое время я даже не догадывался, что многие люди никогда подобных схем не видели. Наверное, гораздо тяжелее этот период переживала моя мать. В 1959 году родители разъехались. Мама вместе с детьми переехала в Швейцарию. На Рождество отец приехал к нам, мы катались на лыжах в Альпах, а затем родители окончательно приняли решение развестись. Поэтому последствия тех событий были не только профессиональными — они отразились и на нашей семье.

— Вы росли в большой семье вместе с братом Рики и детьми Дороти от первого брака. Каким вы помните Эрика Берна как отца? Каково было жить рядом с человеком, который одновременно вел настолько насыщенную профессиональную и личную жизнь?

— Прежде всего я хочу сказать одну вещь: мой отец был замечательным отцом. Мне трудно вспомнить что-либо по-настоящему негативное о нем в этой роли. Да, он очень много работал. По вторникам уезжал в Сан-Франциско проводить семинары и принимать пациентов, а возвращался в четверг. Когда отец был дома в Кармеле, он проводил много времени в своем кабинете, а после работы играл с нами. Потом был ужин, после которого он снова уходил работать. Скорее, больше от этого страдала моя мама. Но, несмотря на это, когда отец был дома, он действительно был с нами. Особенно много времени он уделял мне, потому что нас объединял интерес к науке. Мы постоянно разговаривали о научных открытиях, он покупал мне книги, объяснял разные вещи. Я никогда не чувствовал себя ребенком, которому не хватает внимания отца. Было сложно моей матери как супруге. Именно ей приходилось жить рядом с человеком, полностью поглощенным своей профессией. Каждые выходные мы ездили на побережье. Пляж занимал особое место в жизни моего отца. Мы могли провести там весь день. У него была компания из 6–8 друзей, которые не имели отношения к его профессии. Это была очень необычная компания. Среди них были художники, писатели, архитекторы, музыканты; один из них — единственный — работал таксистом в Кармеле и одновременно был прекрасным художником. Его картина до сих пор висит у меня дома. После прогулок все собирались у кого-нибудь дома, разговаривали, слушали музыку, курили, выпивали. Это была очень свободная, творческая атмосфера. Именно такую жизнь отец по-настоящему любил. Моя мама, наоборот, не чувствовала себя частью этого круга. Ей были не очень близки подобные компании. Думаю, ей казалось, что она остается в стороне. Хотя, насколько я понимаю сегодня, дело было не в том, что ее кто-то исключал, просто ей была ближе совсем другая жизнь.

— Многие из людей, ставших впоследствии известными транзактными аналитиками, жили совсем рядом с вами. Какими вы их запомнили?

— Сейчас уже трудно вспомнить всех. Конечно, рядом были Клод Штайнер², Джек Дюсей, Дэвид Купфер и многие другие. Некоторые приезжали только на семинары или встречи, поэтому не все жили постоянно в Кармеле.

— А семья Боба и Мэри Гулдинг?

— Да, конечно. Вы правы, я сначала о них забыл. Гулдинги действительно жили неподалеку. Более того, я ходил в школу вместе с их детьми. Они определенно были друзьями моего отца.

— Вы были свидетелем не только семейной жизни Эрика Берна, но и становления транзактного анализа. Что особенно поражает вас сегодня, когда вы вспоминаете его профессиональную деятельность?

— Наверное, прежде всего меня поражает масштаб того, что он успевал сделать. Он преподавал, принимал пациентов, писал книги, вел семинары, путешествовал по всему миру, читал лекции в университетах. Еще в 1930–1940-е годы он много путешествовал по Ближнему Востоку, Юго-Восточной Азии, островам Тихого океана. Его интересовало, как культура влияет на психику человека. Помню одну историю. Во время поездки в тогдашний Сиам, сегодняшний Таиланд, его пригласили во дворец проконсультировать дочь короля, потому что у нее были некоторые проблемы. Мой отец действительно пошел во дворец и несколько часов занимался ее лечением. После нескольких часов работы король подарил ему большую картину, посвященную истории Таиланда. Она до сих пор хранится в нашей семье. Он постоянно ездил с лекциями, выступал в Станфордском университете, проводил вторничные семинары в Сан-Франциско. Если честно, я до сих пор не понимаю, как один человек мог все это совмещать.

— Чувствовали ли вы в детстве, что ваш отец известен в определенных кругах?

— Скорее, постепенно. Когда вышла книга «Игры, в которые играют люди», мне было около девяти лет. Именно тогда все резко изменилось. Отец стал автором бестселлера. Его приглашали на интервью, о нем писали журналы. В школе многие знали, что я его сын. Для ребенка это было довольно необычное ощущение. Но интересно другое. Несмотря на огромный успех книги, наша жизнь почти не изменилась материально. Мы не стали жить роскошнее. Насколько я помню, единственной по-настоящему дорогой покупкой стала Maserati. Это была великолепная машина, хотя, как выяснилось, ездить на ней было не так просто. Она буквально требовала высокой скорости, иначе вела себя довольно капризно. Помню, однажды мне пришлось ехать на ней из Кармела в Сан-Франциско — большую часть дороги скорость была около ста миль в час. Но это длилось недолго. После развода отец переехал на улицу неподалеку и купил простой небольшой дом. Но да, мы осознавали, что он уважаемый и узнаваемый в своем кругу.

Дом Эрика Берна на Карпентер-стрит (Кармел, Калифорния), где он жил с 1949 по 1964 г. Фотография из архива Эрика Берна. Источник: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

— Вы упомянули Maserati. Это та машина, которую мы видели в американском видеоинтервью?

— О, нет. Это Sunbeam, маленькая спортивная машина, которая у него была. Английская спортивная машина. Это MG. Она была у него годами — даже на момент смерти эта машина все еще была у него.

Стол и доска в комнате для семинаров в Кармеле. Фотография из архива Эрика Берна. Источник: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

— Сегодня благодаря архиву Эрика Берна известно, что в определенный период своей жизни он оказался под пристальным вниманием Комитета Палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности (House Un-American Activities Committee). Тогда он потерял должность психиатрического консультанта в армии, его паспорт был аннулирован, а многочисленные зарубежные поездки, в том числе в Россию и Турцию, стали предметом расследования. Насколько эта история обсуждалась в вашей семье?

— Если честно, большинство подробностей я узнал уже значительно позже, когда мы начали разбирать архив моего отца. Конечно, мы знали, что подобные события происходили, но дома об этом почти не говорили. Отец вообще очень редко рассказывал о собственной жизни. Например, я почти ничего не знал о его детстве, пока не прочитал рукопись «Детство в Монреале». Так же было и с этой историей. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько сильно эти события повлияли на его жизнь. В то время отец вместе со многими известными учеными подписал обращение против вмешательства правительства в науку. Речь шла о том, что научные исследования не должны определяться политическими взглядами правительства и зависеть от того, какие проекты кажутся власти идеологически безопасными. Среди подписавших были очень известные ученые, включая Альберта Эйнштейна. Позже выяснилось, что инициатива исходила от организации, которую власти связывали с коммунистами, о чем он не имел никакого понятия. Однако сама петиция вовсе не была радикальной. Она содержала вполне разумный призыв: не политизировать науку и не вмешиваться в свободу научного взаимодействия. Но в те годы этого оказалось достаточно, чтобы вызвать подозрения. Кроме того, отец много путешествовал по миру. Его интересовал культуральный фактор, а также особенности психического здоровья и психотерапии в разных странах. Он ездил на Ближний Восток, в Турцию, Россию и многие другие страны. У него дома висели большие карты России, Турции и других стран, которые он изучал. Во время расследования сотрудники государственных служб изъяли эти карты, поскольку сочли их подозрительными. Это был очень темный период американской истории, который в каком-то смысле повторяется и в наши дни. Когда отец потерял работу, его неоднократно вызывали на допросы. Все это продолжалось несколько лет. Безусловно, подобные события оказали влияние не только на его профессиональную деятельность, но и на жизнь нашей семьи.

— Как вам кажется, изменился ли Эрик Берн после этих событий?

— Думаю, да. Он был вынужден стать осторожнее. Ему нужно было защищать свою семью, свою профессию, свое имя. Я думаю, именно тогда он стал значительно менее открыто высказываться по вопросам политики. При этом дома политические темы обсуждались довольно часто. Я хорошо помню, насколько резко он критиковал многие решения американских властей, в частности Рональда Рейгана. Например, он очень болезненно воспринимал сокращение государственной помощи психиатрическим пациентам. Его возмущало, что многие люди после закрытия программ поддержки буквально оказывались на улице, сталкивались с алкоголизмом, наркотической зависимостью, бездомностью. Он много говорил об этом дома, но почти никогда — публично.

— Потому что боялся?

— Да.

— Страх, обусловленный обстоятельствами?

— Да, безусловно. Он не хотел попасть в тюрьму, хотел поддерживать свою семью, и это давление заставляло его быть осторожнее. Мне кажется, постепенно его интерес смещался бы от отдельного человека к более крупным системам. Мы начинаем с изучения внутреннего мира личности, потом переходим к отношениям между людьми, а затем — к группе. Следующим шагом, как мне кажется, неизбежно становится общество. Я почти уверен, что если бы отец прожил еще двадцать лет, то он начал бы гораздо больше писать о социальных процессах, политике, общественном устройстве, анализируя большие группы людей с позиции транзактного анализа. Думаю, именно туда двигалась его мысль. Возможно, именно политическое давление и прежний опыт преследования сделали его значительно осторожнее в этих вопросах. Он уже понимал, насколько опасным может оказаться открытое обсуждение подобных тем.

— Предлагаю вернуться к периоду создания транзактного анализа. Многие участники первых семинаров вспоминали, что это был необыкновенно творческий период. Хотя вы были тогда ребенком, позже вам довелось работать с архивом Эрика Берна. Каким вы представляете себе то время?

— Думаю, атмосфера действительно была совершенно особенной. В Калифорнии начала 1960-х годов происходило невероятное количество событий. Молодые люди искали новые идеи, новые способы понимать человека, новые формы психотерапии. На вторничные семинары приходили самые разные люди: студенты Беркли, молодые психиатры, социальные работники, уже опытные специалисты. Все они были по-настоящему увлечены психологией и психотерапией. Одним из таких молодых студентов был Клод Штайнер. В те годы у отца в Сан-Франциско не было собственной машины, и Клод нередко возил его по городу. Со временем именно отец вдохновил его стать транзактным аналитиком — они были близки. Мне кажется, большое значение имела сама культурная атмосфера Калифорнии тех лет. Практически одновременно возникали новые направления психотерапии. Развивалась гештальт-терапия, открывались новые институты, исследователи постоянно обменивались идеями. Люди были готовы экспериментировать, обсуждать, искать новые подходы. Наверное, именно такая атмосфера и позволила транзактному анализу появиться именно там и именно тогда. При всей своей академичности отец никогда не производил впечатления сухого ученого. Он относился к исследованиям очень серьезно, но одновременно обладал прекрасным чувством юмора. Наверное, именно поэтому рядом с ним людям хотелось думать, спорить, задавать вопросы. Он не стремился производить впечатление непререкаемого авторитета. Это чувствовалось и в его работе с пациентами. В начале своей практики он предложил совершенно необычный для того времени формат групповой работы. Во время терапевтической группы в центре комнаты находились врач и пациент, а остальные специалисты наблюдали за происходящим. Затем терапевты могли меняться местами, обсуждать увиденное, предлагать собственные идеи. Сегодня подобный подход кажется вполне естественным. Но тогда это было настоящей революцией.

Эрик Берн и другие участники Первой летней конференции по транзактному анализу в баре, 1963 г. Фотография из архива Эрика Берна. Источник: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

— Сегодня транзактный анализ представлен практически на всех континентах, а книги Эрика Берна продолжают переводиться на новые языки. Что вы чувствуете, наблюдая за этим?

— Как-то у меня был разговор с Агустином Девосом, основателем испанского издательства Jeder Libros, которое уже много лет публикует книги по транзактному анализу. Именно там вышло несколько книг моего отца, в том числе «Детство в Монреале» на английском и испанском языках, а также работы Клода Штайнера. Мы обсуждали современное состояние транзактного анализа. Агустин сказал одну интересную вещь. По его мнению, сегодня многие приходят в транзактный анализ, даже не прочитав оригинальные книги Эрика Берна. Он считает это серьезной проблемой. Помню, похожие мысли высказывал и Клод Штайнер незадолго до своей смерти. Конечно, я сам не психотерапевт и не могу судить о профессиональном развитии метода. Но иногда мне кажется, что существует риск постепенно потерять связь с первоначальными идеями моего отца. Любая теория развивается. Она неизбежно впитывает новые подходы, новые концепции. Это естественный процесс. Но одновременно очень важно помнить, с чего все начиналось. Мне кажется, если бы отец прожил дольше, он, вероятно, сумел бы объединить многие новые идеи в более целостную систему. В то же время я продолжаю давать разрешения на переводы его книг в разных странах мира. И каждый раз меня поражает, насколько большой интерес к ним сохраняется спустя десятилетия. Это производит сильное впечатление!

— Есть ли какие-то семейные истории об Эрике Берне, которыми вы особенно дорожите?

— Да, есть одна, о которой я часто вспоминаю. Позади нашего дома был большой сад. Мама очень любила заниматься им, поэтому он всегда выглядел прекрасно. В дальнем углу находилось место, где мы сжигали сухие ветки, листья и другой садовый мусор. Отец тоже очень любил это занятие. Более того, именно там он часто сжигал старые рукописи — черновики, которые считал ненужными после завершения работы. По выходным это превращалось почти в семейный ритуал. Мы разводили костер, следили, чтобы огонь не распространялся дальше, разговаривали. Иногда это занимало два или даже три часа. Потом мы отправлялись на пляж или встречались с друзьями. Когда я сейчас вспоминаю те годы, меня поражает другое: как он вообще все успевал? Он мог провести полдня с нами, потом написать несколько страниц книги, принять пациентов, готовиться к лекциям… Для меня это до сих пор остается загадкой. Есть одна совершенно невероятная история. Во время Карибского кризиса, кажется в 1962 году, отец однажды позвал нас на задний двор. Он сказал, что нам нужно выкопать большое убежище. Мы были детьми и совершенно серьезно принялись за работу. Я до сих пор не понимаю, была ли это ирония с его стороны, но он рыл вместе с нами. Несколько дней подряд мы копали огромную яму, искренне полагая, что именно она спасет нас, если советские ракеты долетят до Калифорнии — в Кармел. В кабинете отца стояли коробки с фонарями, батарейками, бинтами, зубными щетками и другими вещами, которые, как предполагалось, могли понадобиться в чрезвычайной ситуации. Не знаю, насколько серьезно он сам относился к этой идее. Вероятно, в этом все же было и немного иронии. Но мы, дети, были абсолютно убеждены, что готовимся к настоящей катастрофе. Карибский кризис продолжался совсем недолго. Когда опасность миновала, мы просто… засыпали яму обратно. Иногда я думаю, что это очень похоже на моего отца. Он мог одновременно быть серьезным ученым и человеком с весьма своеобразным чувством юмора.

— Есть ли какая-нибудь фраза, которую отец часто повторял и которую вы до сих пор помните?

— Да. Это очень странная фраза. Она совершенно ничего не означает. Отец часто говорил: «В мороженом нет костей» (“No bones in ice cream”). Он мог просто подойти, улыбнуться и сказать: «Ну что же, в мороженом нет костей» (“Well… no bones in ice cream”). И всё! Никакого объяснения! Совсем недавно я решил выяснить, откуда эта фраза появилась. Оказалось, что это старое американское разговорное выражение, которое было довольно популярно в 1920–1930-х годах. Его использовали тогда, когда хотелось обозначить что-нибудь бессмысленное.

— Терри, большое спасибо за эту беседу. Благодаря вашим воспоминаниям мы увидели Эрика Берна не только как создателя транзактного анализа, но и как человека, мужа, отца, друга и исследователя.

— Спасибо и вам за ваш интерес!

¹ Книга A Layman’s Guide to Psychiatry («Руководство непрофессионала по психиатрии») позднее была переиздана под названием The Mind in Action («Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных»). — Примеч. авт.

² Также может использоваться написание Стайнер.

About the authors

Liliia G. Lukianova

Author for correspondence.
Email: lilia0606@mail.ru
ORCID iD: 0009-0002-8526-957X

Psychologist, practicing in Transactional Analysis modality, art therapist, private practice

References

Supplementary files

Supplementary Files

Action

1. JATS XML

Download

2. “CHILDHOOD IN MONTRÉAL”

Download (381KB)

Indexing metadata

3. Eric Bern’s house on Carpenter Street (Carmel, California), where he lived from 1949 to 1964. Photo from Eric Bern’s archive. Source: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

Download (582KB)

Indexing metadata

4. A table and a blackboard in the seminar room in Carmel. Photo from Eric Bern’s archive. Source: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

Download (227KB)

Indexing metadata

5. Eric Berne and other participants of the First Summer Conference on Transactional Analysis in a bar, 1963. Photo from the Eric Berne archive. Source: UC San Francisco, Library, Special Collections / Calisphere

Download (302KB)

Indexing metadata